czerniec (czerniec) wrote,
czerniec
czerniec

Лицом к стене

Забралась муха в будильник. Стрелки: тик-так; зубчатые колёсики: тук-тук. Зазвенел будильник, и отбарабанил молоточек по любознательной мушиной голове.

Мы с супругой моей люди не героические. Это нас государственная машинка просто своим колёсиком подцепила. И поволокла – с зубца на зубец.

Омоновцев не зря «космонавтами» зовут. Они и в самом деле действуют, как пришельцы в чёрном – хвать попавшийся экземпляр человеческого рода – и в автобус свой пришельческий. С матом, с криками, с тычками в спину: «Морды в пол! Смотреть вниз! В окна не смотреть!!! Пригнуться!» Это тоже их одежда для души, чёрная и глянцевая, чтобы ничто человеческое им душу не оцарапало.

Но в окна мы всё же поглядывали украдкой. По ночной улице ходили обычные люди. Которым не хватило место в автозаке. Интересно, видел ли кто-нибудь из них, что делалось, слышал ли, как отчаянно кричала моя жена, когда меня выбросили из автобуса на снег, а её хотели оставить? Если видели-слышали, отзовитесь! Это было недалеко от костёла, что на пл. Свободы, в двенадцатом часу ночи 19 декабря.

Вот пересчитали наловленных овец (одного подхватывают выходящим из кафе, подбирают парочку на остановке, штуку другую-третью пьяненьких мужиков для коллекции добавляют), доложили по телефону: «Около сорока», и расслабились. Автобус тронулся, из шлемов высунулись человечьи головы.

И эти головы отвечали на выкрики отловленных, спорили и даже аргументировали. Ведь спорил же волк с ягнёнком в крыловской басне.
– Вы совершаете беззаконные действия! Вы забрали ни к чему не причастных людей!
– Да ладно вам! Как кидать камни, так нормально, да?
– Кто кидал камни? Вы что? Вот она? Или он? У него, бляха, рук же нет!!!

Только языки были очень разные. Перебранка была долгой, но состояла она не в обмене мнениями, а в трении друг о друга противостоящих мировоззрений. У омоновцев, по крайней мере у самого словоохотливого из них, сидевшего за рулём, оно было зимне-безоблачным: в стране порядок и более-менее нормально, потому что в России и Украине, например, хуже; а порядок нужно защищать. От «вас». «Вы», то есть мы, представлялись ему некоей цельной зловредной массой – «оппозицией», хотя именно рядом с ним сидели анархо-демократ, набожная православная, ультралевый социалист, художница и подгулявший именинник с осоловевшим аполитичным взглядом.

Что же? Значит прохожих (нас, в том числе) брали по причинам... философским, скажем так. Не за конкретную вину. Даже на за то, что мы могли быть из толпы митинговавших – время к полуночи, бунтари далеко-далеко. А потому, что раз начальство из телевизора предупредило народ: лучше сидите дома, то всякий оказавшийся поздно вечером в центре города или враг или дурак. Врагов нужно давить, дураков – наказывать. Спорить можно было сколько угодно, но вотще. Это был не юридический акт. А охота.

Под конец общительный водитель заверил своих взбудораженных собеседников: «Мы вас не арестовывали. Мы вас просто пригласили для выяснения личности. Подвезли. Там посмотрят по видеозаписи, совершали вы противоправные действия или нет. Не совершали – отпустят»

Лгал. Или шутил. Или сам обманут. Мелкой лжи, мелкого хамства, мелких издевательств и пакостей в эти сутки была целая туча – она сопровождала нас повсюду в путешествии по нутру механизма «правопорядка». Тик-так...

В Ленинском РОВД нас вместил подвальный актовый зал. Впереди (в советские времена там обязательно красовался бы портрет Ленина или текущего генсека) – царственный жидкокристаллический телевизор. На боковой стене – стенд с пресловутым соком «Садочок» и гайками – бомба, препарированная словно лягушка для школьного урока зоологии. Когда добыча распределилась по партеру, на помост вышла вся честная компания милиционеров и омоновцев. Омоновцы, несмотря на усталость похожи на разогревшихся в бою кентавров (глаза – человека, тело – принадлежит государству), милицейские люди рыхлее, осадистее, в среднем старше. У всех – широкие округловатые лица, полные сильного красного мяса внутри. Вышли как артисты на сцену и стали. Молча уставились в зал – на нас. Дюжина пар профессионально-равнодушных глаз. Внимательно и не торопясь. Словно ощупывая, пытаясь всех запомнить.

Зал (кто тут публика – мы или они?) был достаточно молчалив, только budimir с dolka777 ярились и забрасывали господ профессионалов сердитыми вопросами. Те не реагировали или нехотя отбрехивались.

И потянулись утомительные своей бессмысленностью часы: тик-так. На сцене вялое распределение ролей и раскладка бумаг. Солировал полковник с лицом пожилого токаря, ни доброго ни злого, привыкшего трудиться над бездушными железками. Железки – мы. Коварные, дурные. А сегодня ещё и сверх плана.

В зал: «Несовершеннолетние есть?» Не имеется. В телефон: «...Фабул не подготовили» и «Мальчиков мне привези несовершеннолетних».

Фабулы – что по-латыни попросту «небылицы», как мы выяснили, это стандартные тексты, описывающие якобы совершённое нами правонарушение. У всех одинаковые были эти небылицы, одна в одну. Мальчиков же нужно было наловить, чтобы предъявить потом народному вниманию: вот-де обманутые и подбитые лидерами на хулиганство юнцы. Вроде, слышали мы, поймали потом для полковника желательных мальчиков.

После нескольких часов подготовки приступили к обработке добытого материала. Вызывали по списку пойманное существо, уточняли возраст и отдавали милицейскому чину, который вёл полученное к себе в уголок. Там уже был приготовлен протокол с фабулой и два омоновца, чтобы его залжесвидетельствовать.
– На митинге были?
– Нет.
– Что ж Вы так несмело. Смелее нужно, честнее: да, был. Вот это я понимаю.
– Иногда требуется мужество признать, что не делал чего-то.

Вспоминаю суд карточной Королевы над Валетом. Рядом весёлый, озорной, с наголо обритой головой офицер, похожий на белогвардейского контрразведчика, допрашивает жену мою:

– Значит, Вас задержали около площади Свободы. Так-та-а-к... Советская, 11. Это адрес площади Свободы.
– Не подписывай это! – говорю жене, – Или подпиши и добавь, что неправильно указано место и время.
Белогвардеец любезно согласился и сказал моей жене и своей допрашиваемой, что не имеет значения, что она напишет, что подпишет или откажется подписать. «Гляньте: мы всем даём одно и то же. Только мужской род на женский меняем. А Вы что смотрите?» Это он мне, заглядывающему из-за плеча.
– Интересно. Для понимания завитушек и кудряшек этой логики. Я пока её не понимаю.
– Ну вот. Вы поймите их логику, а они поймут «вашу».

В протокольчик от руки добавляют имя и – милицейский окидывает взглядом изготовляемого правонарушителя – цвет одежды, обуви и т.п. Отказываюсь от подписи. Омоновцы – подписывают. Заведомо ложные показания дают. Уголовно наказуемое действие – разве нет?Да ладно. Это ж не допрос. Это маленькая стычка большой войны и здесь джентльменские правила не действуют. Сегодня в силе они. Послезавтра – ...кто? Хватит ли этим новым властям предержащим терпеливого благородства поступать в согласии «с аптекарски-точным чувством справедливости»?

Изымают личные вещицы, ремни, шнурки (у меня шнурки остаются, иначе им пришлось бы самим их развязывать). Затем в другой оживлённой комнатке (всюду деловитая жизнь, в каждом уголке какой-нибудь работник препарирует) – отпечатки (каждый палец и ладонь – люди выходят с чёрными руками) и профиль-анфас-антипрофиль. Обратно в «зал ожидания». Устали, многие прикорнули. У дверей дежурит совсем юный милиционерик. С тонким беззащитным лицом. Смотрю в это лицо и плакать хочется оттого, что через немногие годы он станет похож на своих офицеров, обрастёт бесчувственным мясом, приказами и отупеет от безнаказанности. Смотрю, смотрю, смотрю. Смотрю. Он червонеет и всё время отворачивается в сторону выхода. Смотрю. Просит кого-то подменить его, уходит. Славный, наверно, парень. Совести у него – много.

Меж рядов тискается сероватый человечек со списком и скучным голосом, с усталой деликатностью выспрашивает место работы. «Коммунизм» – отвечаю. «Такой работы нет». – «Ну извините. У меня – именно такая» – «Сейчас даже коммунистов больше не осталось» – беззвучный человечек протискивается дальше.

Мой сосед запирается, говорит, что всё уже в протоколе указано. Серочеловечек настаивает. Парень же требует объяснений: кому это надо, зачем, чья это личность перед ним? Требует, пока ему не показывают какой-то документ, удостоверяющий официальную безличность и право ходить со списком между рядами.

Полковник проводит перекличку.

Нас восемьдесят семь.

Полный зал, словно собранный для импровизированного урока государственной идеологии.

Будимир спит, Долька, прочитавшая в молитвеннике все необходимые к прошедшему празднику святого Николая тропари, беседует с моей женой. Раз в четверть часа из зала поднимается юноша со шкипперской бородкой и в одних и тех же словах обращается к полковнику – слесарю человеческих тел – на подиуме: «Я всё-таки попрошу. Я – гражданин Российской федерации. Разрешите мне позвонить в посольство. Мне обязательно нужно быть сегодня в Ханты-Мансийске. У меня командировка! Билет на поезд пропал, ну и бог с ним. Я даже не имею никаких претензий за то, что меня там... побили или что... У вас свои национальные традиции, всё понимаю. Я готов взять сейчас взять за свой счёт такси и ехать в аэропорт. Дайте мне позвонить в посольство!» Полковник смотрит на русского командировочного, поджимает губы и переводит скучающий взгляд в сторону. Вопросы утомили его.

Утомили в итоге настолько, что на место полковника пришёл другой чин. Который на вопрос о посольстве исчерпывающе ответил: «Тут сидел начальник. Что ж вы его не спрашивали». Колёсики: тук-тук.

«И вообще, вопросы тут сотрудникам не задают. Между собой поговорите».

Спасибо и на том. Не то чтобы до сих пор молчали, но предложение немного неуверенного в себе широколицего простоватого офицера развеселило. Говорим. Громче и чаще. Но это не беспорядочный базарный шум. В воздухе скорее чувствуется напряжённое внимание, чем желание побалагурить. Кто говорит, говорит мало и по делу. Молодой юрист предлагает по выходе на свободу оформить коллективную жалобу. Я высказываюсь: «Давайте напишем коллективное письмо Эмиру Кустурице. Пусть знает, как он ошибся в выборе друзей». Двое или трое наблюдателей рассказывают о том, что на участках, где они контролировали подсчёт голосов, за Лукашенку проголосовало до 37 или 39%, а на соседних, неподконтрольных – под 80. Боевитая черноволосая девушка, обращаясь попеременно то к людям в зале, то к офицеру за председательским столом, описывает наиболее нелепые случаи государственной коррупции – вот-де кого вы защищаете.

Американизированный молодой программист (прожил в США несколько лет и вернулся на родину проживать, и вот...), по-колгейтовски улыбаясь, недоумевал, отчего «мы» недовольны (не сейчас, понятно, а в целом) Лукашенкиным правлением, говоря, что при нём неплохо и комфортно. С ним спорили, но беззлобно – свой ведь, пленный.

«Который час, подскажите!» – это из-зала офицера спрашивают, а он: «Семь часов».

Девять утра – подсказывает кто-то, хитро сохранивший мобильный телефон. «Зачем вы лжёте – вот по мелочам таким, а?»

Совершенно непонятно, что с нами собираются делать. Отпустить? Вдруг чудо – и Лукашенко убежал в Венесуэлу? Или наоборот, надвигается зимняя гроза? Кто-то, ходивший в туалет, слышал из группки скучающих омоновцев обрывок фразы со словами «военное положение». Военное положение в Беларуси?! В Минске? Или послышалось? Или молодцам просто мечтается о военном положении – тогда вовсе не нужно было бы церемониться с врагами их государственной родины.

То один, то другой «оратор»... Наш надзиратель медленно наливался свекольной краснотой, криво улыбался.

Потом ушёл и он. Одна сине-меховая милицейская ушанка на столе. Смотрит на нас циклопским алюминиевым оком кокарды.

Долго, тоскливо. Голова заволакивается тонко-звенящим дымком отупения. Нам до сих пор не дали ни глотка воды, несмотря на просьбы. Но в таком взвинченном состоянии жажда и бессонница переносится не очень заметно, голод не ощущается вовсе. Мы сыты по горло этим местом, этими лицами, голосами и леноватыми деловитыми движениями этих грузных тел. Тик-так. Тук-тук.

Наконец-то! Два больших милицейских и милицейчик поменьше располагаются за столом. И начинается новый поворот зубчатого колеса. Теперь оно захватывает человеческие тельца по одному.

Шкиль!!!
Калоша!!!
Кравчук!!!
Хмаров!!!
Василевич!!!
…!!!

...

Ну и моя фамилия. Вызванный подходит к столу, отвечает на вопрос о дате рождения и в дверь. До самого выхода коридором стоят новые милиционеры, все почему-то в марлевых масках. Быстрый обыск.
– Что это у вас?
– Протез.
– А это? Тоже протез?
– Тоже.
– В кармане что?
– Лекарство от астмы.
– Показывайте.
– Достаньте сами.
Вверх по лестнице, к свету, к снегу.

Продолжение утром
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 45 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →