МИГ

У меня сердце упало. Что-то расплывчатое, холодное пыталось представиться воображению. За окном, кажется, уже май с зеленями и шелестами, горячий. И получалось прочувствовать эту остановку солнца только как вот если усилием воли отводишь взгляд от переполненного живыми дрожаниями окна - на тёмную доску с унылыми туманностями плохо вытертых меловых надписей .

Фанни, вспоминает, что перепугалась за маму - что мама может исчезнуть. За себя была спокойна. "Я-то всегда буду" - это, конечно, не в мысли, а целокупное ощущение, уверенность тела. Ну да. Маленькое "я" - лет до шести-семи, хотя у кого как, видит себя не иначе как сразу весь мир - с играми, мамой, летом и прочими внутренностями. И чем заметнее в нём какой-то орган, тем страшнее его лишиться, какая прореха чернющая грозит!

А потом личная смерть пряталась под личиной какой-то политической угрозы. Например - Америка с нейтронной бомбой, после ядовито-лучистого взрыва которой останутся живыми только здания. Усиливая бессмысленность и смертность всех остальных существ. В больнице словоохотливая медсестра рассказала мне, скучающему в изоляторе, об этой бомбе и сердце холодело ровно как от погасшего солнца. "Нынешние фашисты - американцы", - объяснила она. Невольно заронив мысль о вечности и многоликости зла.

Дома, ночами - тоже непокойно. Воображаются повсюду щетинистые пресмыкающиеся; спасение - 1) закрыть тело одеялам, поменьше оставляя опасному чёрному воздуху; 2) защитить зрение веками, не увидишь тварей - они будут безвредны. Измучившись копошливыми, хаотическими страхами, я однажды кликнул маму и спрятал свой вопрос под казалось бы нелепым: "А фашисты ещё есть?" Это, конечно, значило просто: "Нас может кто-нибудь убить - вот просто так, вдруг, ни с того, ни с сего?" и ещё ниже: "Я умру?"

В книжке А. Казанцева "Внуки Марса", что приятель дал мне почитать в 12 лет всё было очень по советски бодро. Покорительно. Плоховатые американцы и безупречные русские исследуют дикий экзотичный Марс, паля из автоматов и гранатомётов по динозаврам. И вроде бы ж всё ладно. Однако...

Ладно с ним, что приберегли оружьице со времён Второй Мировой и не предполагают близкого конца Холодной. Меня одна теоретическая мысль смутила. Чистая идея:

— Цивилизация — это миг на часах Космоса. Ведь планеты существуют миллиарды лет, а разумная жизнь — десятки тысяч лет. Она вспыхивает и гаснет, как и все на свете в круговороте жизни. Вспышки Разума совпасть не могут…

Миг... И в песне тоже так романтично было: "Есть только миг..." как раз в год появления меня. Моего мига.

А позже, позже экзальтированная героиня в фильме "Влюблён по собственному желанию" показывала хмуренького пассажира своему протовозлюбленному со странным, почти мстительным оживлением: "Посмотри: он скучающе едет и скучающе смотрит. Да понимает ли он, что он – избранник! избранник мироздания! На кратким миг вырван он из темноты небытия". Тот мог быть скучен оттого, что сквозь слишком тонкий и прозрачный миг смотрел на самую темноту.

Очень легко иные персонажи советского искусства помирялись с перспективой конечного исчезновения. Может, через них, невинно выдуманных или невинно подслушанных в быту, советская эпоха таким образом проговаривалась самой себе о своих дурных предчувствиях?

Миг. Копейка. Ставка на "зеро".

"Зачем тогда... всё?!" - повзрослев, я бы выразился более узорчато, но в 11-12 лет спрашивают именно так. Страх за себя - будто нижняя точка лощины - понемногу миновался. Когда любишь, хочешь бессмертия любви, вечности своему нераздельно-неслиянному "ты", в ком вселенная воплощается, прежде абстрактно-прохладно безбрежная - сжимается в горячий человеческий комок.

Легко представить, что человечеству дано прожить лишь определённую, остро или расплывчато ограниченную жизнь. При раздаче от торта бытия - только кус. Ешь и будь доволен. У тебя, человечество, было загадочное детство, частично забытое, частично пугающее, за ним разверзлась гнойно-буйная юность, сейчас ты как бы начинаешь взрослеть (жуй кусок, жуй, свечкой не подавись!), хотя и не всеми членами одновременно. И умрёшь. Вон, Казанцев писал: "вспышка"...

Должно кончиться? Если не приложить определённых усилий - то отчего ж не кончиться. Моря искусства пенились и рождали свои чуда - зря, гении горели в себе и вне себя - всё зря, мучения смелых правдоискателей и кротких трудяг - зря! зря! тщетно!

Хотя не всякий согласится, что тщетно. Жив и радуйся. Carpe diem. "Живая собака лучше мёртвого льва". Собачья радость. И ещё есть успокоительный мёд - о загробном блаженстве. По бороде течёт, в сердце не попадает. Если всё устроится за гробом, тогда как чёрен и сугубо бессмыслен этот черновик - всё то, что до! Догробный мир - дубовое и правильное слово для жизни такой.

"Долгой надежды нить" - как не дать ей прерваться? Если постараться - и не дать? Не только своей - а вот большой жизни мира?

В Платоновом "Пире" пьяные идеалисты предлагали простое и изящное... эротическое разрешение всех мысленных болей. Эрот - тяга к размножению, и через него - к вечности. Вот простота - плодиться и тем самым не дать угаснуть этому общему костру.

Платон мне враг, но заблуждение ещё враждебнее. Клетки человеческого тела плодятся и делятся, питая свою инстинктивную эротику неосознанной тягой к бесконечному самоповторению. А потом изгнивают все вместе - все эти миллиардики несостоявшихся вечностей.

Долгой надежды нить... И вера грядущему - как многократно осмеянная сновидица Вера Павловна я всегда безмерно верил, доверял грядущему. И никогда не обманывался, в том смысле, что приходило иное - неожиданее и чудеснее всего, что только можно вымечтать. В этом смысле Вера Павловна не права и пусть будущее остаётся там, где оно на своём месте, не нужно растаскивать его в настоящее, не нужно опустошать. Запасы будущего как и залежи нефти - общее достояние, нельзя подпускать к ним частных хищников с железными хоботками для высасывания.

Долгой надежды нить... Нитевидно тонкая путаница - опасность порвать всё слишком резким усилием, увязнуть - если неподвижен.

Один раз я слышал философический пересказ притчи о двух лягушках, бултыхавшихся в крынке молока. Ну, помните: одна смирилась и утопла. Другая трепыхалась и сбила молоко в ком масла, на который опираясь и выкарабкалась. Дальше были варианты: а) ею тут же поживился гулявший поодаль аист; б) под конец недолгой бессмысленной жизнишки ей явилась просветлённая бодхисаттва (лягушка-утопленница) и потребовала отчёта в благих делах - она-то утопла специально для спасения товарки; в) выбравшуюся лягушку-таки склевала птица, а мнимая утопленница очухалась и заковыляла себе по лужку (покинутому к тому времени сытым хищником), с трудом подволакивая полное молока прожорливое брюшко. Вообще-то, возможностей ещё больше, но воздержусь пока.

Потребно некое спокойное мужество утонуть, упорное мужество - побороться, и ещё третье - мужество самоиронии, знающее, что оба пути могут привести к непредсказуемому и нелепому завершению. Вот это мужество и ещё искусство надежды - от них возрастает будущее. "Мужайтесь, и да укрепляется сердце ваше, все надеющиеся..!"