Предполуденное солнце осветлило его сны. Два или три очень важных сна, в которые он стремился погрузиться всем своим вниманием, обжимал подушку, и растягивался телом по дивану так, чтобы правая рука и левая нога давали диагональ.

Вот один сон был однотонным чтением с бумаги и радостно умным обдумыванием невероятно сложной статьи. Сон без цветных картинок, как свежая пелёнка. Философия небытия и гипертекстуальность отсутствия. Какими буквами передать национальный опыт небытия?

Текст предлагал новацию: заменить все гласные на «ь», а согласные на «ъ». И упражнять гортань в произнесении этих тонких модуляций небытия. Он пробовал, и получал что-то вроде неустойчивого дыхания. Так мог бы какой-нибудь беспокойно дремлющий муж науки. Вроде Менделеева с вымученной таблицей в душе. Или просто скрытничающий вор.

Ъьъъ – ъьъь ъьъьъ ьъъьъьь, ъъь ъьъъьъь ъьъьъъьь ъьъ ъьъьь ьъьъ ъьъьъьь Ьъъьъьъьъь Ъьъьъьъь.

Ь как недобытие; Ъ – уже послебытие. А если Ь умножить на Ъ и получить более национальный знак Ь’ либо ‘Ь, то значит породить всё из ничего. Надо не забыть для статьи «Смерть автора и автор смерти»…

Муж проснулся, улыбаясь. Шаткий, стараясь не разбудиться, муж сходил попить и пил из крана в кухне, без трусов, долго. Тишина – жены нет. Решила бойкотировать. По обещанию.
Скорее во второй сон. В сухое пламя постели. Это был эротический сон. Вуайеристский. Чистые и неприкосновенные как крылья бабочек женские тела. Тела улыбались. От них веяло доброжелательством.

Они превращались в сильные тела лошадей и давали скакать на себе, от чего муж был счастлив как ребёнок-монгол и под языком у него вырастали крылья со вкусом белого шоколада. Свобода.

Сновидец скакал в море цветов, среди всеобъемлющего летнего полудня, взвивая пыльцу и пыль, и ещё что-то телесного оттенка щекотало ему бёдра.

Потом ещё несколько дробных снов. На улице, ощутимо, сделалось пасмурно, а внутри, в муже сберегалось сияние. Ему не хотелось рождаться из постели в неограниченный мир. Претерпевать резкий разговор с женой, которую не помнил чем, но наверняка болезненно оскорбил. Муж желаний. Перламутровые плотные волны женского моря.
Мочевой пузырь связал его с грубым миром.

Тишина. Кто-то лает вне, издалека. Капли железно клюют карниз. Кто-то сверлит. Тишина Ь.

Шкаф-то открыт, ага. И пусто, как раз на полочках жены, ага. Исчезли одежды и женские мелочи.

С утра муж подарил жене триста на подарок. Она выбирала себе платье, в бутиках, а он начал праздник с друзьями. Был день её рождения, зимний праздник. Они переходят один в другой – праздники.

Начали праздник без неё, смотрели хороший фильм, но он не запомнился, пришёл кто-то и ушёл, тоже не закрепился в памяти. Хотя был брудершафт.

Внутри содрогалось сердце, тёмное и тесное – в детстве такой был подвал пятиэтажки, и также кисло пахло. Его нужно осветлить летучим веществом. Иначе – чувствуется, почти физически, неизбежность смерти. Безмолвие Ъ.

Муж скорбей вышел на улицу. На улице царила оттепель и можно купить пиво. От этого сердце расширилось. Муж закурил, ласково-ошарашенно озирая двор. Никотин грубовато защекотал сердце. Знобко внутри.

На лысой земле проступили обрывки, пятна свалявшейся мокрой травы, собачьи каки как поблёклые знаки земной бренности. Если их сфотографировать и облечь текстами…

На вершине переполненного мусорного контейнера, и рядом, фрагменты женского белья. Её белья, кружевно-красного, серебристого и чёрного…

Будто бульдог растерзал цветного тряпичного зайца. Нопределённый комок поверх картонок и картофельной мерзости, длинная тонкая струйка лифчика до земли, внизу трусики – на грязи.

Значит насовсем. Сжегши мосты. Навсегда. На никогда.

Близость смерти всё явственнее. Как в четырнадцать лет. А киоск вообще в двух шагах. Две банки крепкого. Только бы не стошнило.

К прошлому Валентинову дню он украсил себе жену серёжками с синтетическими, но тоже престижными, зелёными алмазами Geonesis. Она мужу презентовала вызывающий благоговение переливчато-ультрамариновый – наверно сшитый из шкурок неубитых колибри – галстук Amorado. Она не носила серёжек – даже мочки затянулись. Он обычно ходил без галстука – творческая работа, без нужды в официях. На Пасху он отстоял всенощную в дорогой и любимой бильярдной BelleYard, был замечен с двумя девицами. Помирились на даче: похолодало, снег на нарциссах. А ведь планировали заполнять бассейн. Подумывали развести в нём съедобных рыб. Впрочем, повсюду хозяйничали чёрные сиамцы – с соседнего участка. Это были не его девицы, их собирался увести с собой друг, но не хватило трезвости. Но она-то, изводившаяся всю ночь, наутро ждала его с родителями и крашеными яйцами. «Мне было так стыдно! Так стыдно! Ты… Как стыдно из-за тебя! Ты отнял у меня праздник!» Холод примирил их под меховым одеялом. На майские вся семейная пара, вдвоём, наконец, выбралась в давно обещанную друг другу экскурсию Gdańsk – Malbork – Gdynia – Sopot – Toruń, что в западной, приморской, средневековой, свободной, европейской стране. В Gdańsk муж пробовал – и быстро допробовал, до дна, приобретённый в пограничном duty-free литровый джин. Стал очень шумен и шутлив, а джин собирались же пить по бокальчику всё время поездки, вечерами. Жена провела весь экскурсионный день в слезах с ним, не выпуская из отельного номера в прелестные средневеково-немецкие улочки, где нежились прочие экскурсанты, пахло морем и из открытого окна виднелись умилительные рыжие крышечки домиков. В Malbork пара была угрюма, можно подумать, пытались соответствовать тевтонскому воздуху здешних мест. Она обижалось за испорченный праздник Gdańsk, а он – за то, что она своей обидой омрачает праздник Malbork. Кроме того, жена успела простудиться и кашляла остро и зло, притом ритмично, что вызывало дополнительное раздражение её мужа. Она как дятел дробила драгоценный его сон в автобусе своими покашливаниями. Тем не менее, они внимательно, в чувстве долга, обфотографировали замок и ловили проходящих снимать себя как пару на его фоне. В Gdynia в готическом костёле, случилось их примирение под мягкозвучие мессы, приятной как кроличий мех – для души. Это миролюбие просуществовало до финишного города, где произошла размолвка из-за музея Коперника, пивного ресторанчика, закупок гостинцев. Из-за величины и соотношения потраченных временных и денежных средств. Впрочем, Коперник – так… почти нейтральная территория. То был самый длинный их взаимный праздник, с наибольшим числом фотоснимков. Потом шпокали, вспыхивали маленькие… Как отпраздновать рождение мужа оригинально? Догадались сделать это в ледовом дворце, на льду. Начали в баре лёгким снеком под пиво Hörbiger (господа), Raubal (дамы). Мужа поздравил его главный друг. При нём хорошо оформленная девица, с аккуратной глупинкой в глазах, завитках волос. Главный друг помнил мужа желаний с детского сада и мог рассказать смешную историю о том, как они, дети, строили плот, чтобы сплавится в Чёрное море. Теперь он, муж – «капитан семейного судна» – главный друг сказал такой недлинный тост. Подарок: маленькая надувная женщинка с выпирающими округлостями и надписью «BOY RING». Все смеялись. И конвертик – в нём денежка. Главный коллега, широкий, но твёрдый, коллега класса F, поздравил мужа: креативного, успешного, нужного. Его подарок – туалетная мужская вода Le Zoc серии Goa. Отправились на лёд, большинство не без опаски. Было немного весело. Но жена быстро отбила коленки, жаловалась на главного друга, который так грубо шутил, и вся забава прискучила ей очень скоро. Главный коллега ей нравился больше, хотя она считала, что мужа недооценивают и недоплачивают. Она сказала об этом мужу. На главном коллеге, кстати, тоже галстук Amorado с переливами колибри. Он не сказал об этом жене. После льда они выпили виски со льдом и заказали шашлыки. Официант был мрачен и медлен. Глупая девица затеяла перебранку. У жены мигрень. Всегда: глоток крепкого напитка и долгая мигрень. А ведь договаривались ещё на боулинг. Праздник подпорчен. Он промолчал об этом жене. Осенью он забыл о годовщине свадьбы, добросовестно перепутав 12-е на 18-е число, потому что оба делятся на два, и на три, и на шесть – похожи. Задержался на работе, имел запах пива. Она кротко не бранилась, храня достоинство. А вручила ему свой трогательный презентик – голубую открытку с пушными котятами. Ночью она плакала на кухне и была затем фригидна шесть дней. Помирились на даче. Последняя вылазка на природу. И первые ночные холода. Меховое одеяло.

Муж скорбей проглотил своё пиво, очень быстро и с простой целью. Две банки. Страх смерти потеплел, стал легче и умозрительнее.

В холодильнике нетронутые припасы к празднику. Колбасы и форель. Несколько банок маринованных огурчиков. Две. И несколько – три – банок оливок, фаршированных лососем. Муж похрустел огурчиком и пригубил рассолу. Жена ушла. И ещё огурчик. И ещё холодный глоточек. Но не слишком – ослабнет сияние пива в душе.

Муж желаний вновь погрузился в волны постели. Он умножал в уме ь на ъ, смерть пришла и жена ушла, представлял июльские луга с лошадиным скачем, и ждал ещё одного сна. Счастья.

Сны сыпались на него, пустоватые и пересушенные как порошок из толчёных бабочкиных лапок. Он судорожно просыпался, поворачивался по часовой стрелке в последовательности спина – правый бок – грудь – левый бок… Не встречая прикосновений небольшого тела жены. Ничто умножить на никогда. Если она высыпала всю сокровищницу кружев – которые были красотой для него одного – то что же случилось страшного? Она обещала, да, но… Ьщь пьзьвчьрь ьнь стрьль пльнь нь счьстльвьй ьтпьск. И ъюъиъи ъъуъ ъъуъа ъ эъоъ ъоъъеъи. Муж сбегал в туалет стошнить. Хорошо, расслабился, уснул.

Было, мороз, какой случается после оттепели – когда всё черно и покрыто ледяной бугристой коростой. Из неба как из громкоговорителя повторялся женским голосом, на популярный мотив припев “Going to the casino, I’m going to the casino, to the casino”. Непрестанно, громко и монотонно. Неоновыми буквами возжигаясь в мозгу.

– Я одолжу, – пообещал брат из-за спины и темноты. – Поехали!

Цам-цам-цам! Как золотым топориком по гонгу. Цам-цам-цам, цам-цам-цам, цам-цам-цам-цам-цам! Oh, what fun it is to ride to the casino! В гипермаркет высокая лестница устлана бордовой дорожкой. Фронтон иллюминирован по-зимнему. Кадиллаки поставляют вальяжные фрачно-вечерние джентльмено-ледейные пары, которые совершают восхождение. Под рукоплесканиями, серпантинами и конфетти.

– Чёрт, я совершенно не готов к экзамену! – ужасно вдруг вспоминает муж. – Я пропускал все понедельники, когда по этому предмету лекции. Я не готовился!

– Не сцы! – предлагает уверенный друг. Вместе с братом они подхватывают нестойкого (пиво!) товарища под руки и ведут. У них знакомый тайный вход со дворовой стороны.

Через мусорную россыпь с шарящими среди почти живых женственных манекенов дворнягами. Потом кухня, где множество узкоглазых поварят отделяют головы рыбам. Цам! Цам! Цам! Раздевалка стриптизёрш – они узнают друга и брата, приветствуют и напоминают о каких-то приятных договорённостях.

Наконец, общий зал. Песня «Going to the casino» оглушительна, в танцевальном ритме. Всё в бархате. Безостановочная неторопливость фраков и вечерних платьев, джентльменов и леди. Бордовая полутьма. Муж вспоминает, что он гол всей нижней половиной тела, и плюхается во всепоглощающее кресло у ближайшего стола. Кладёт салфетку на колени. Пьёт из бокала коньяк. Коньяк отдаёт йодом. Крупье метает билеты. За его спиной, совсем рядом, кружится вокруг своего блестящего шеста стриптизёрша. У неё странно-знакомое тело.

– Бери тот, красненький, – шепчет на ухо брат. Его голос пахнет йодом, обжигает ухо.

Муж берёт красный билет с белыми полосами, снежинками и колокольчиками. Это конвертик. В нём вкладыш, размерчиком с визитную карточку. Муж пьёт коньяк. Крепкий дух так прёт из гортани в нос, что слёзы выступают. «Количество душ у Санта-Клауса. Международный опыт и отечественная специфика». Что-то изучали по культурологии. У древневосточного три: дух, душа и дыхание уст. У европейского – три. Дух, душа и тело. У русского одна русская душа. У китайского Санта-Клауса их десять: три возвышенные и семь низменных, смертных. Крупье морщится, торопит с ответом. В отечественном контексте…

Стриптизёрша приостанавливает коловращение и из-за спины допросчика подсказывает пальцами ответ – жест «Демократия победит!»

– Две. Конечно. Женского и среднего рода, «нема» и «не».

Крупье выпивает с мужем на брудершафт йодоконьяку, который с каждым глотком становится горче и резче. На подносе, через весь зал, покачивая в волнах музыки «To the casino, to the casino!», официанты, что во фраках, доставляют ему приз. Химически-белокурую, завитую девушку с разноцветным весёлым туловищем.

Она. Жена. В полутёмных чулках и полусветлом топике – испещрена узорами и татуировками. Волосы распущены. Макияж – есть. Телегенично-страстное сложение лица. Стриптиз. И ласки, – о! – самые отборные.

– Ь-ь-ь… Ъ-ъ-ъ… Ь-ъ-ь… Ъ-ь-ъ, – на спине он просыпался от своего храпа.

На правом боку – от света. На левом – от сердцебиения. На животе – от удушья. Не упустить этот сон, важнейший из всех. Самый умный и таинственный. Который серел и худился, пропуская явь холодными струйками. Чтобы сохранить обрывки жены, нужно было усилие в глазах.

Когда окончательно стало светло во всём, муж надел новые джинсы. А они уже жмут – располнел. И чёрную майку с курортным рисунком акулы. В ванной над умывальником разрезал вены на левой руке. Щипало. Капало. Покурил.

Потом заклеил порезы пластырем и набрал её номер. Голос жены очень суров. Навсегда. Муж из джинсов и майки переоделся в синюю пару A.Moor с белой как у адвоката рубашкой Uomo и подаренным галстуком Amorado.

Побрился. Потёр щёки туалетно-мужской водой Le Zoc серии Goa. И позвонил.

Голос жены нетерпелив. Навсегда. Она сожгла мосты и выбросила на помойку бельё. Вечером свидание в грузинском ресторане Сакартвелиссимус. Там есть кабинки с темнотой и свечами. Он купит ей 101 розу. Её любимое вино Капарсули. Он покажет ей порез. Она будет сердиться. Это романтично.